Как я уже писала, я очень люблю Зощенко. А еще я люблю фильм «Не может быть», снятый по его рассказам. О последнем я хочу рассказать интересный факт.
Про съёмки «Не может быть!» обычно рассказывают как про набор занятных фактов, но если присмотреться, там куда интереснее не сами эпизоды, а то, как из постоянных несостыковок в итоге сложилось очень точное кино.
Леонид Гайдай взялся за Михаил Зощенко не потому, что это «удобный материал». Наоборот — зощенковская проза плохо переносится на экран. В ней почти нет привычного сюжета, зато есть интонация: нервная, чуть сбивчивая, с ощущением, что реальность всё время едет вбок. Это сложно не потерять.
Сначала всё выглядело довольно рационально. В 1973 году, инициировав совместную работу с сценаристом Владленом Бахновым, Гайдай подал заявку на создание фильма, временно озаглавленного «Тайна, покрытая лаком», где несколько историй связаны одним персонажем — по той же схеме, что и в Операция «Ы» и другие приключения Шурика. Плюс действие хотят перенести в современные 70-е — как будто приблизить Зощенко к зрителю.
Но именно это не проходит. Худсовет фактически разворачивает проект: современность убирают, связующего героя убирают тоже. По сути, фильм приходится собирать заново.
И вот здесь происходит странная вещь: чем больше из него убирают «конструкции», тем ближе он оказывается к самому Зощенко. В итоге остаются три отдельные новеллы, которые ничем специально не склеены — и это вдруг начинает работать лучше любой придуманной связи.
Даже название появляется не как решение, а как реакция — «Не может быть!». Не формулировка, а почти междометие. И в этом есть точное попадание в тон.
Про съёмки «Не может быть!» обычно рассказывают как про набор занятных фактов, но если присмотреться, там куда интереснее не сами эпизоды, а то, как из постоянных несостыковок в итоге сложилось очень точное кино.
Леонид Гайдай взялся за Михаил Зощенко не потому, что это «удобный материал». Наоборот — зощенковская проза плохо переносится на экран. В ней почти нет привычного сюжета, зато есть интонация: нервная, чуть сбивчивая, с ощущением, что реальность всё время едет вбок. Это сложно не потерять.
Сначала всё выглядело довольно рационально. В 1973 году, инициировав совместную работу с сценаристом Владленом Бахновым, Гайдай подал заявку на создание фильма, временно озаглавленного «Тайна, покрытая лаком», где несколько историй связаны одним персонажем — по той же схеме, что и в Операция «Ы» и другие приключения Шурика. Плюс действие хотят перенести в современные 70-е — как будто приблизить Зощенко к зрителю.
Но именно это не проходит. Худсовет фактически разворачивает проект: современность убирают, связующего героя убирают тоже. По сути, фильм приходится собирать заново.
И вот здесь происходит странная вещь: чем больше из него убирают «конструкции», тем ближе он оказывается к самому Зощенко. В итоге остаются три отдельные новеллы, которые ничем специально не склеены — и это вдруг начинает работать лучше любой придуманной связи.
Даже название появляется не как решение, а как реакция — «Не может быть!». Не формулировка, а почти междометие. И в этом есть точное попадание в тон.
Дальше всё держится уже на людях — и там тоже почти нет ощущения, что что-то было заранее идеально рассчитано.
Михаил Пуговкин в роли Горбушкина добавляет простую деталь — дрожащие руки со стаканом. Она не выглядит как «приём», это скорее физическое состояние человека, который не справляется с происходящим. И за счёт этого сцена становится не просто смешной, а какой-то неловко узнаваемой.
С Вячеслав Невинный вообще выходит почти анекдот, который легко мог бы оказаться внутри самого фильма. Телеграмма «Съёмки в Астрахани сегодня. Не может быть» воспринимается буквально как отмена — и он не приезжает. Ошибка чтения превращается в реальное событие, как это часто и бывает у Зощенко.
Нина Гребешкова попадает в фильм не сразу. Гайдай сомневается — скорее из осторожности, чем по делу. В итоге берёт её, и оказывается, что это один из самых точных выборов: она не играет «комедию», она просто существует внутри этой странной, чуть перекошенной бытовой логики.
Михаил Светин начинает достраивать своего персонажа мелочами — прищепки, какие-то суетливые действия, история с будильником. И вдруг персонаж становится не функцией в сюжете, а живым типом, которого легко представить вне фильма.
Интересно, что с актёрами здесь вообще многое решается не через «хочу», а через «подходит — не подходит».
Светлана Крючкова рассчитывала на одну роль, но получает другую — потому что в паре с Леонид Куравлёв это выглядит убедительнее.
Сам Куравлёв, в свою очередь, не получает роль, которую хотел — её отдают Олег Даль, и тот неожиданно соглашается.
А Михаил Кокшенов вообще находится почти случайно — по фотографии в витрине. Но в этом есть какая-то точность: как будто человека не «подбирают», а просто узнают.
В итоге фильм собирается не как чёткий проект, а как последовательность сдвигов: где-то запретили, где-то не получилось, где-то совпало. И из этого складывается очень живая вещь.
Он не выглядит идеальным — и именно поэтому работает. Потому что в нём остаётся ощущение той самой реальности, которая всё время чуть не совпадает сама с собой.
Михаил Пуговкин в роли Горбушкина добавляет простую деталь — дрожащие руки со стаканом. Она не выглядит как «приём», это скорее физическое состояние человека, который не справляется с происходящим. И за счёт этого сцена становится не просто смешной, а какой-то неловко узнаваемой.
С Вячеслав Невинный вообще выходит почти анекдот, который легко мог бы оказаться внутри самого фильма. Телеграмма «Съёмки в Астрахани сегодня. Не может быть» воспринимается буквально как отмена — и он не приезжает. Ошибка чтения превращается в реальное событие, как это часто и бывает у Зощенко.
Нина Гребешкова попадает в фильм не сразу. Гайдай сомневается — скорее из осторожности, чем по делу. В итоге берёт её, и оказывается, что это один из самых точных выборов: она не играет «комедию», она просто существует внутри этой странной, чуть перекошенной бытовой логики.
Михаил Светин начинает достраивать своего персонажа мелочами — прищепки, какие-то суетливые действия, история с будильником. И вдруг персонаж становится не функцией в сюжете, а живым типом, которого легко представить вне фильма.
Интересно, что с актёрами здесь вообще многое решается не через «хочу», а через «подходит — не подходит».
Светлана Крючкова рассчитывала на одну роль, но получает другую — потому что в паре с Леонид Куравлёв это выглядит убедительнее.
Сам Куравлёв, в свою очередь, не получает роль, которую хотел — её отдают Олег Даль, и тот неожиданно соглашается.
А Михаил Кокшенов вообще находится почти случайно — по фотографии в витрине. Но в этом есть какая-то точность: как будто человека не «подбирают», а просто узнают.
В итоге фильм собирается не как чёткий проект, а как последовательность сдвигов: где-то запретили, где-то не получилось, где-то совпало. И из этого складывается очень живая вещь.
Он не выглядит идеальным — и именно поэтому работает. Потому что в нём остаётся ощущение той самой реальности, которая всё время чуть не совпадает сама с собой.
Всем, кто вдруг пропустил этот фильм, рекомендую посмотреть. А кто смотрел, рекомендую пересмотреть))) Чем я и займусь.
