Евгений Павлович Леонов — человек, чье лицо и голос навсегда стали синонимом абсолютной доброты. Но за его мягкой улыбкой, Винни-Пухом и Доцентом стояла жизнь, опаленная Великой Отечественной войной. Есть голоса, которые объединяют эпохи. Голос Евгения Леонова — именно такой. Для старшего поколения он — искренний, трогательный рабочий Вася из «Большой перемены» и пронзительный Иван Приходько из «Белорусского вокзала». Для тех, кто младше — любимый с пеленок Винни-Пух. Но за этой всенародной, абсолютной любовью стоял человек, чье отрочество было выковано в период Великой Отечественной войны.
Евгений Леонов не был на передовой, но его война была настоящей, изнуряющей трудовой битвой. В 1941 году, когда ему было всего 14 лет, он окончил седьмой класс. Мечту о небе и авиации пришлось отложить: Женя пошел работать на авиационный завод. Его отец трудился там инженером, мать — табельщицей, старший брат — конструктором, а сам Евгений встал к станку учеником токаря.
Это было тяжелейшее время. Подросток стоял у станка по 12–14 часов, вытачивая детали для самолетов, которые были нужны фронту здесь и сейчас. Семья ютилась в коммуналке, недоедала, но никто не жаловался. Именно там, в грохоте цеха, среди уставших, но не сломленных людей, Леонов впервые увидел людей, способных на великий подвиг и великое терпение.
Осень 1943 г., когда война еще шла, он поступает в Авиационный приборостроительный техникум. Но сцена тянула сильнее чертежей.
Уже в 1946 г., он совершил поступок, который казался безумием: бросил стабильный техникум и пошел поступать в экспериментальную театральную студию г. Москвы. На экзаменах его специфическая внешность, неординарная дикция и невероятная природная стеснительность сработали как абсолютное оружие. Комиссия увидела не просто абитуриента, а абсолютно живого, настоящего человека. Его приняли.
Как человек, видевший изнанку войны, голод и нечеловеческую усталость, Леонов сохранил не цинизм, а поразительную, теплую иронию. Его юмор никогда не был злым. Это была защитная броня и способ говорить о самом страшном без пафоса. Он почти не рассказывал о годах на заводе в героическом ключе. Его воспоминания были бытовыми, страшными в своей простоте: как хотелось спать, как мерзли руки у станка, как делили крошечный паек. Но рассказывал он об этом с той же теплой усмешкой, с какой говорил о театральных курьезах.
Евгений Леонов был ветераном тыла. Он знал цену куску хлеба и человеческой жизни. Именно поэтому от его трагических ролей (например, в «Белорусском вокзале») и от его комедийных персонажей исходит одинаковый свет. Он играл не роли. Он играл человека, который выжил, всё понял, всех простил и сохранил в себе ребенка.
В его улыбке не было актерства. В ней была благодарность за то, что война закончилась, что можно стоять не у токарного станка, а на театральных подмостках, и что люди вокруг всё еще способны смеяться.
Это было тяжелейшее время. Подросток стоял у станка по 12–14 часов, вытачивая детали для самолетов, которые были нужны фронту здесь и сейчас. Семья ютилась в коммуналке, недоедала, но никто не жаловался. Именно там, в грохоте цеха, среди уставших, но не сломленных людей, Леонов впервые увидел людей, способных на великий подвиг и великое терпение.
Осень 1943 г., когда война еще шла, он поступает в Авиационный приборостроительный техникум. Но сцена тянула сильнее чертежей.
Уже в 1946 г., он совершил поступок, который казался безумием: бросил стабильный техникум и пошел поступать в экспериментальную театральную студию г. Москвы. На экзаменах его специфическая внешность, неординарная дикция и невероятная природная стеснительность сработали как абсолютное оружие. Комиссия увидела не просто абитуриента, а абсолютно живого, настоящего человека. Его приняли.
Как человек, видевший изнанку войны, голод и нечеловеческую усталость, Леонов сохранил не цинизм, а поразительную, теплую иронию. Его юмор никогда не был злым. Это была защитная броня и способ говорить о самом страшном без пафоса. Он почти не рассказывал о годах на заводе в героическом ключе. Его воспоминания были бытовыми, страшными в своей простоте: как хотелось спать, как мерзли руки у станка, как делили крошечный паек. Но рассказывал он об этом с той же теплой усмешкой, с какой говорил о театральных курьезах.
Евгений Леонов был ветераном тыла. Он знал цену куску хлеба и человеческой жизни. Именно поэтому от его трагических ролей (например, в «Белорусском вокзале») и от его комедийных персонажей исходит одинаковый свет. Он играл не роли. Он играл человека, который выжил, всё понял, всех простил и сохранил в себе ребенка.
В его улыбке не было актерства. В ней была благодарность за то, что война закончилась, что можно стоять не у токарного станка, а на театральных подмостках, и что люди вокруг всё еще способны смеяться.














