Все, конечно, знают про такой прибор как полиграф. Но мало кто имел с ним дело (к счастью). А еще меньше знает, откуда он появился.
Дело было так. В начале 1920-х американский полицейский Джон Август Ларсон решил, что из преступников можно получать признания без привычных тогда жестоких допросов. Ларсон был необычным человеком для полиции того времени. У него была докторская степень, а сам он интересовался физиологией и криминалистикой.
В 1921 году, работая в полиции Беркли в Калифорнии, он собрал прибор, который одновременно записывал изменения артериального давления и дыхания человека во время допроса. Позже к системе добавили измерение других физиологических реакций. Идея была довольно простой: человек может контролировать слова, но не всегда способен так же легко контролировать реакцию организма.
Ларсон считал, что прибор должен помогать следователям, а не заменять расследование. И главное — он видел в нём возможность отказаться от старых методов выбивания признаний. Но довольно быстро всё пошло не совсем так, как он представлял.
Полиграф становился всё популярнее. Полиция хотела использовать его для расследований, работодатели — для проверки сотрудников, а газеты рассказывали о нём как о почти волшебной машине, которая умеет отличать правду от лжи.
При этом сам Ларсон относился к возможностям своего изобретения гораздо осторожнее. Он прекрасно понимал проблему: прибор записывает не ложь как таковую, а изменения в работе организма. Человек может нервничать, даже когда говорит правду. И наоборот, спокойный человек может соврать, не показав на графике ничего особенного.
Ларсон всё больше раздражался тем, как полиграф начали использовать на практике. Особенно его беспокоило, что сам вид прибора и уверенность следователя могли давить на человека ещё до того, как начинался разговор. В итоге он пришёл к выводу, что полиграф во многих случаях превращается не столько в научный инструмент, сколько в средство психологического давления.
Позже Ларсон назвал своё изобретение «монстром Франкенштейна» — именно потому, что оно стало жить собственной жизнью и использоваться совсем не так, как он первоначально рассчитывал.
А сам полиграф уже никуда не исчез. Его продолжили совершенствовать. Ученик Ларсона Леонард Килер сделал прибор более компактным и удобным для работы, а в 1930-х полиграфы начали широко использовать американские правоохранительные органы.
При этом название «детектор лжи» звучит гораздо увереннее, чем позволяют реальные возможности прибора. Полиграф не умеет непосредственно определять, говорит человек правду или нет. Он фиксирует физиологические реакции, а уже специалист пытается их интерпретировать.
Получилась такая вот история, что человек, который хотел сделать допросы более научными и гуманными, в конце концов увидел, как его изобретение само стало инструментом давления. Мне всегда очень жаль тех людей, ученых или энтузиастов, чьи идеи чуть ли не извращаются, а все добрые побуждения создателей остаются за бортом.
Дело было так. В начале 1920-х американский полицейский Джон Август Ларсон решил, что из преступников можно получать признания без привычных тогда жестоких допросов. Ларсон был необычным человеком для полиции того времени. У него была докторская степень, а сам он интересовался физиологией и криминалистикой.
В 1921 году, работая в полиции Беркли в Калифорнии, он собрал прибор, который одновременно записывал изменения артериального давления и дыхания человека во время допроса. Позже к системе добавили измерение других физиологических реакций. Идея была довольно простой: человек может контролировать слова, но не всегда способен так же легко контролировать реакцию организма.
Ларсон считал, что прибор должен помогать следователям, а не заменять расследование. И главное — он видел в нём возможность отказаться от старых методов выбивания признаний. Но довольно быстро всё пошло не совсем так, как он представлял.
Полиграф становился всё популярнее. Полиция хотела использовать его для расследований, работодатели — для проверки сотрудников, а газеты рассказывали о нём как о почти волшебной машине, которая умеет отличать правду от лжи.
При этом сам Ларсон относился к возможностям своего изобретения гораздо осторожнее. Он прекрасно понимал проблему: прибор записывает не ложь как таковую, а изменения в работе организма. Человек может нервничать, даже когда говорит правду. И наоборот, спокойный человек может соврать, не показав на графике ничего особенного.
Ларсон всё больше раздражался тем, как полиграф начали использовать на практике. Особенно его беспокоило, что сам вид прибора и уверенность следователя могли давить на человека ещё до того, как начинался разговор. В итоге он пришёл к выводу, что полиграф во многих случаях превращается не столько в научный инструмент, сколько в средство психологического давления.
Позже Ларсон назвал своё изобретение «монстром Франкенштейна» — именно потому, что оно стало жить собственной жизнью и использоваться совсем не так, как он первоначально рассчитывал.
А сам полиграф уже никуда не исчез. Его продолжили совершенствовать. Ученик Ларсона Леонард Килер сделал прибор более компактным и удобным для работы, а в 1930-х полиграфы начали широко использовать американские правоохранительные органы.
При этом название «детектор лжи» звучит гораздо увереннее, чем позволяют реальные возможности прибора. Полиграф не умеет непосредственно определять, говорит человек правду или нет. Он фиксирует физиологические реакции, а уже специалист пытается их интерпретировать.
Получилась такая вот история, что человек, который хотел сделать допросы более научными и гуманными, в конце концов увидел, как его изобретение само стало инструментом давления. Мне всегда очень жаль тех людей, ученых или энтузиастов, чьи идеи чуть ли не извращаются, а все добрые побуждения создателей остаются за бортом.
